Ключ на кожаном ремешке

После первых двух карточек у главы есть определение: вкус — различение, которое берёт сторону. Но сторону можно взять и неверно. Как понять, кто прав, если оба собеседника уверены в своём? Поговорка отвечает, что о вкусах не спорят. В 1757 году шотландский философ Дэвид Юм посвятил этому вопросу эссе «О норме вкуса» (Of the Standard of Taste) и начал с того, что признал за поговоркой долю правды.

Где кончается «о вкусах не спорят»

Юм пересказывает довод скептиков всерьёз. Всякое чувство верно, потому что ни на что, кроме себя, не указывает. Красота — не свойство самих вещей: она существует лишь в уме, который их созерцает, и каждый ум видит свою красоту. Искать настоящую красоту так же бесполезно, как искать настоящую сладость, и поговорка справедливо считает спор о вкусах бесплодным.

А потом Юм показывает, где эта правда кончается. Тот, кто станет утверждать, что забытый поэт Огилби равен Мильтону по гению и изяществу, защищает не меньшую нелепость, чем тот, кто назовёт кротовую кочку высотой с Тенерифе, а пруд — широким, как океан. Принцип равенства вкусов работает, пока вещи примерно равны, и превращается в абсурд, когда сравнивают несоизмеримое. Значит, во вкусе есть что-то, кроме частного чувства. Что именно, Юм объясняет историей.

Кожа и железо

Историю рассказывает Санчо из «Дон Кихота». Двух его родственников позвали оценить бочку вина, которое считалось превосходным: старое, хорошего урожая. Первый попробовал, подумал и сказал, что вино хорошее, если бы не лёгкий привкус кожи. Второй, проделав то же, тоже похвалил вино, но с оговоркой: в нём чувствуется железо. Над обоими смеялись. Но кто смеялся последним? Когда бочку опустошили, на дне нашёлся старый ключ на кожаном ремешке.

Из этой истории Юм выводит понятие деликатности вкуса (delicacy of taste): органы так тонки, что от них ничего не ускользает, и так точны, что замечают каждый ингредиент смеси. Хорошее нёбо, пишет он, проверяется смесью мелких ингредиентов, где каждый всё ещё ощутим, хотя мал и смешан с остальными. Резкий вкус заметит любой, а разница между людьми видна в мелком.

Самое полезное в притче — ключ. Вкус родственников был таким же тонким и до того, как бочку опустошили, но без ключа их правоту было бы гораздо труднее доказать всем стоящим вокруг. Роль ключа в искусстве, по Юму, играют общие правила и признанные образцы. Когда плохому критику показывают принцип, подкрепляют его примерами, которые он сам признаёт, и доказывают, что принцип работает и здесь, где критик его не почувствовал, тот должен заключить, что ошибка в нём самом. Так спор о тонкости вкуса перестаёт быть спором чувств. Похожее бывает в любой мастерской. Звукорежиссёр слышит в миксе лишнюю частоту, которую остальные замечают, только когда её убрали и дали сравнить два варианта. Здесь ключом служит сравнение.

Деликатность при этом не только врождённый дар. Люди от природы сильно различаются в тонкости, но ничто так не развивает этот талант, пишет Юм, как практика в определённом искусстве и частое созерцание одного рода красоты. Практика нужна даже в пределах одной вещи: прежде чем судить о важной работе, её стоит просмотреть не раз и с разных сторон. Первое знакомство сопровождается суетой мысли, в которой части ещё не связываются в целое, а достоинства и недостатки сливаются в смутное впечатление. Нужно и сравнение: тот, кому не довелось сравнивать разные виды красоты, вообще не вправе судить, потому что только сравнением мы находим слова для похвалы и порицания и узнаём, сколько того и другого заслуживает вещь.

Совместный вердикт

Отсюда ответ Юма на главный вопрос. Принципы вкуса у всех людей общие, но мало кто способен судить: у одного не хватает тонкости, у другого практики, третий не сравнивал, четвёртый в плену предрассудка. Поэтому истинный судья (true judge) — редкость даже в самые утончённые эпохи. Его портрет: «сильный ум, соединённый с тонким чувством, улучшенный практикой, доведённый сравнением и очищенный от всякого предрассудка» (Strong sense, united to delicate sentiment, improved by practice, perfected by comparison, and cleared of all prejudice). И дальше главное: совместный вердикт таких судей, где бы они ни нашлись, и есть истинный стандарт вкуса и красоты. Стандарт, таким образом, держится на общем суждении тренированных людей, а не на одном авторитете.

Юм сам видит, что этот ответ грозит вернуть спор к прежней неопределённости, и прямо спрашивает: где найти таких критиков? По каким признакам их узнать и как отличить от самозванцев? Его ответ: это вопросы факта. Обладает ли конкретный человек здравым смыслом, тонким воображением и свободой от предрассудков, можно обсуждать так же, как любой другой спорный вопрос рассудка: приводить доводы и признавать, что истина где-то существует. Для его цели достаточно доказать, что вкусы людей не равноценны.

И всё же Юм оставляет место для законного несогласия. Источников таких расхождений два: темперамент отдельного человека и нравы своей эпохи и страны. Молодого сильнее трогают любовные образы, зрелого — размышления о жизни. В двадцать любимым автором бывает Овидий, в сорок Гораций, в пятьдесят, может быть, Тацит. Любимого автора, пишет Юм, выбирают как друга, по сходству нрава. Здесь никто не виноват и стандарта не найти. Но если расхождение происходит от предрассудка, недостатка практики или тонкости, одно суждение по праву предпочитают другому.

Что из этого следует

Юм даёт вкусу то, чего не хватало определению из первой карточки главы: проверку, которая не сводится ни к чувству одного человека, ни к голосованию. Тонкость можно показать, как ключ на дне бочки. Стандарт задают люди, отточенные практикой и сравнением, и согласие между ними. Две из пяти черт истинного судьи, практика и сравнение, приходят только с работой, и к этой мысли ещё не раз придётся вернуться.

Юм ищет стандарт в людях. Иммануил Кант через тридцать с лишним лет заходит с другой стороны и смотрит на само суждение: что мы делаем, когда называем вещь прекрасной? Его ответ разбирает следующая карточка, О приятном не спорят, о прекрасном спорят.