Свои и чужие

Если вкус классифицирует того, кто выбирает, то он не только сообщает о человеке, но и проводит границы. По одну сторону оказываются те, кто выбирает так же, по другую — все остальные. Вкус очерчивает круг двумя способами, и оба полезно узнавать в себе. Первый — отвращение к чужому. Второй — пароль, по которому узнают своих.

Отвращение как граница

О первом способе Пьер Бурдьё пишет в «Различении» с неприятной прямотой. Вкусы, проявленные предпочтения, — это практическое утверждение неизбежной разницы. И когда их приходится оправдывать, их утверждают чисто отрицательно, отказом от других вкусов. Вкусы, по Бурдьё, — это, возможно, прежде всего отвращения (tastes are perhaps first and foremost distastes): омерзение, вызванное ужасом или нутряной нетерпимостью к вкусам других.

Сила его в том, что каждый вкус кажется себе естественным, и Бурдьё объясняет почему: он почти и есть естественный, потому что это габитус (habitus), набор социально приобретённых предрасположенностей. А раз мой вкус естествен, чужой выглядит неестественным и потому порочным. Эстетическая нетерпимость, пишет Бурдьё, бывает страшно жестокой. Неприязнь к чужому образу жизни — возможно, один из самых прочных барьеров между классами, и свидетельство тому — то, что браки заключаются в основном внутри своего класса. Как всякий вкус, этот объединяет и разделяет: соединяет тех, кто вырос в сходных условиях, и отделяет их от всех остальных.

Проще всего увидеть это на бытовом примере. Человек морщится при виде ковра на стене. Его гримаса сообщает о нём больше, чем о ковре: где он вырос, с кем себя сравнивает, от кого хочет отличаться. Поэтому фраза «у него нет вкуса» часто говорит о границе круга больше, чем о качестве вещи.

Отказ к тому же удобен: его не нужно доказывать. Сказать «это пошло» проще, чем объяснить, чем хорошо другое. Поэтому отвращение легко подменяет различение: вместо суждения о вещи звучит знак принадлежности, а со стороны и даже изнутри это выглядит как вкус.

Тот же механизм работает и в профессиональных кругах. Ану Атлуру, написав эссе о вкусе в Кремниевой долине, сама предсказала в сноске реакцию на него: нынешние тейстмейкеры (или те, кто себя ими считает) отреагируют так, как реагирует любой, кому кажется, что на его территорию вторглись, особенно если на кону коммерческая выгода. Это, добавляет она, игра статусов и круговорот жизни. Когда о вкусе начинают говорить новые люди, старые защищают не столько качество, сколько право решать, что считать качеством.

Пароль своих

Второй способ мягче, но действует так же. В 1964 году Сьюзен Сонтаг описала в «Заметках о кэмпе» (Notes on «Camp») чувствительность, которую назвала кэмпом. Суть кэмпа, пишет она, — любовь к неестественному: к искусственному и преувеличенному. И кэмп эзотеричен, это нечто вроде частного кода, «даже знак идентичности среди небольших городских кружков» (a badge of identity even, among small urban cliques). Кэмп работает как пароль: кто понимает, над чем и почему здесь смеются, тот свой.

Сонтаг идёт дальше: кэмп утверждает, что хороший вкус — не просто хороший вкус и что существует «хороший вкус плохого вкуса» (a good taste of bad taste). Человек, который настаивает только на высоких и серьёзных удовольствиях, пишет Сонтаг, сам себя их лишает: постоянно сужает круг того, чем может наслаждаться, и в конце концов, упражняя свой хороший вкус, выводит себя с рынка. Кэмп-вкус — прежде всего способ наслаждаться и ценить, а не судить. Кэмп щедр, он хочет радоваться.

Пример такой радости — любовь к старым фильмам-катастрофам с картонными декорациями. Это удовольствие, которое понимает, над чем смеётся. Человек видит, что декорации картонные, и ценит именно это. Бурдьё писал, что самое невыносимое для обладателей «законной» культуры — святотатственное соединение вкусов, которые вкус велит держать раздельно. Кэмп делает именно это, и с удовольствием.

Однако и кэмп проводит круг, только в другом месте. Во введении к «Различению» Бурдьё замечает, что нет ничего более изысканного, чем способность придать эстетический статус банальным или даже «простым» вещам, тем, которые простые люди считают своими, или применить принципы «чистой» эстетики к самым будничным выборам: в кухне, одежде, убранстве дома. Любовь к картонной катастрофе может быть щедрой радостью, а может быть самым тонким способом показать, что ты выше тех, кто смотрит её всерьёз.

Два лица в одном жесте

На кэмпе оба лица вкуса видны сразу. С одной стороны, это настоящее различение: чтобы любить картонную катастрофу как кэмп, надо видеть, чем она сделана и почему так получилось. С другой — это сигнал: умение так смотреть отличает своих от тех, кто смотрит всерьёз или не смотрит вовсе. Одно и то же удовольствие оказывается и суждением о вещи, и способом узнать своих. В профессиональной среде пароли устроены так же: правильные имена, отсылки, инструменты, словечки. Узнать по ним своего быстро и приятно, но это ещё ничего не говорит о том, как человек работает с материалом. Сама Сонтаг признаётся, что кэмп её сильно притягивает и почти так же сильно оскорбляет, и пишет, что описать такую чувствительность можно только с глубокой симпатией, смешанной с отвращением.

Из этого следует практический вопрос, который стоит задавать себе всякий раз, когда что-то вызывает эстетическое отторжение: это суждение о вещи или о людях, которым она нравится? Отвращение не всегда ошибается. Но если за ним не стоит ничего, кроме «так у нас не принято», это просто граница круга.

Кроме статуса, у вкуса есть ещё один двойник, и он прячется внутри самого «нравится». Об этом следующая карточка, «Нравится» ещё не значит «хорошо».